naval_manual (naval_manual) wrote,
naval_manual
naval_manual

Categories:

Они не придут. Рождение и смерть «теории риска». Часть III

Окончание нового лонгрида.

Часть I.

Часть II.

Критика

Можно сказать, что Альфред фон Тирпиц для историков «морской силы» стал примерно таким же объектом «дежурных нападок», как З.П. Рожественский – для тех, кто занимался историей российского флота или русско-японской войны. Как отметил биограф Тирпица, Патрик Келли:

Практически все историки сходятся во мнении, что попытка построить флот, достаточно большой для сдерживания Королевского флота, была иррациональным решением, с тяжёлыми и пагубными последствиями для Германии.

Тирпица критиковали как иностранные авторы, так и соотечественники. Ниже мы приведём несколько примеров из обширного корпуса критических текстов.

Первым и, наверное, наиболее известным критиком стал Вольфган Вегенер. В 1915 г. он в чине капитан-лейтенанта занимал должность офицера штаба 1-й дивизий линейных кораблей, и ему выпала честь подготовить несколько меморандумов с критикой немецкой морской политики. После войны Вегенер дослужился до звания вице-адмирала, а его тексты были опубликованы отдельной книгой. Ключевой в работе Вегенра была критика «боецентричности» немецкого флота, ожидавшего прибытия британцев в Гельголандскую бухту. По мнению Вегенера, немцы не оценили в полной мере суть понятия «господства на море», и в подтверждение своих слов он привёл следующую цитату:

Британский флот существовал не для того, чтобы сразиться с немецким флотом там и тогда, где захотел бы последний, и только во имя самого сражения. Он существовал для того, чтобы обрести и поддерживать господство на море. И, сделав это, он сыграл свою роль.

Славу текстам Вегенера принесла идея стратегического наступления, в соответствии с которой Германия должна была направить свои усилия не на запад, против Франции, и не на восток, против России, а против Великобритании. На практике это означало движение в северном направлении: оккупацию Дании, далее, возможно, южной Норвегии и даже Фарерских островов. Такое движение, по мнению Вегенера, постепенно давало немцам контроль над коммуникациями – и, тем самым, известную степень «господства на море». Нельзя не заметить, что в тексте Вегенера неоднократно повторяется идея о том, что такое наступление вынудило бы британцев дать немцам бой – в выгодной, для последних, ситуации. Таким образом, сам Вегенер не вышел за пределы «беоцентрической» концепции, наступление для него было, скорее, средством для того, чтобы вызвать противника на бой – ту же идею, в конечном итоге, проповедовал другой крупный немецкий теоретик межвоенного периода, Отто Гроос.

Теодор Ропп, так же писавший в межвоенный период, отказал «Флоту открытого моря» в праве называться «современным флотом» – т.е. флотом, «материальная часть...[которого] создана в соответствии с продуманными и определёнными стратегическими идеями». К числу таких, по мнению Роппа, в период 1870-1914 гг. относились британский флот, итальянский флот Брина и Сен-Бона, французский флот периода Ланессана, и немецкий флот времён Каприви – но не эпохи Тирпица:

С самого начала Тирпиц и кайзер строили Флот открытого моря исходя (как и теоретики Jeune Ecole ) из опасного заблуждения, что в случае кризиса Англия, возможно, не будет сражаться. Их взгляды на флот были забавным анахронизмом: они рассматривали его не как инструмент национальной обороны, а как «символ дополнительной мощи» . Другими словами, они строили его ради prestige a bon marche (престижа за невысокую цену) — также, как в 1860-х — начале 1870-х годов французская буржуазия строила флот, спроектированный Дюпюи де Ломом. Тирпиц заявлял, что «никогда не рассматривал флот, как нечто самодостаточное — но как средство обеспечения наших морских интересов». Идея, что размер флота должен быть пропорционален морским интересам страны была реликтом тех дней, когда требовалось защищать торговлю от барбарийских пиратов, или «цивилизовывать» Китай. В качестве элемента доктрины войны против другой первоклассной европейской державы эта идея была столь же иррациональна, как и мнение, будто численность ВВС страны должна быть пропорциональна «воздушным интересам», под которыми подразумевалась бы численность самолетов Lufthansa или Pan American.

После Второй мировой, с открытием немецких архивов, «теория риска» стала объектом пристального изучения и жесткой критики со стороны профессиональных историков. Одним из наиболее известных примеров такой критики стала посвящённая «Второму закону» и стратегии Тирпица статья Пола Кеннеди. В ней автор ввёл знаменитую метафору «ножа у ярёмной вены», которым должен был быть «Флот Открытого моря», и последовательно раскритиковал политические, стратегические и оперативные идеи Тирпица. Кеннеди, в частности, усомнился в том, что флот, сосредоточенный в Северном море, в принципе мог защитить колониальные владения и торговые интересы Германии – такие действия, по его мнению, всегда требовали «присутствия на местах», и посылка в 1900 г. эскадры броненосцев типа «Бранденбург» в китайские воды была примером того, что и немцам приходилось действовать подобным образом. Ключевым в статье Кеннеди можно считать указание на парадокс «теории риска», противоречие между стратегическими и оперативно-тактическими взглядами Тирпица:

чем больше он верил в его «теорию риска» и сдерживание британской атаки, тем сложнее было принять убеждение в том, что Королевский флот броситься в опасные немецкие воды немедленно [после начала войны].

Рольф Хобсон, исследовавший «теорию риска» в контексте развития немецкой школы морской мысли, роковым считал поворот от разумной военно-стратегической концепции – примером которой он считал «Служебную записку №9», разработанную в контексте противостояния с Францией и Россией – к иррациональной, мэхэнианской  идеологии «морской силы»:

Оперативная доктрина «Служебной записки №9» чётко определяла условия, в которых должно было быть предпринято стратегическое наступление, если оно должно было послужить [достижению] осмысленной военной цели. Цели идеологии морской силы, с другой стороны, были неограниченными и неопределёнными. [Эта идеология] давала обоснование империалистической внешней политике, экспансии без цели, а в политике внутренней она служила милитаризму военно-морской элиты, стремившийся к непрерывному расширению контроля над ресурсами и людьми. Таким образом, имеются сильные основания подозревать, что за восторженным принятием идеологии морской силы крылись институциональные мотивы.

Если Хобсон упрекает Тирпица в чрезмерном мэхэнианском энтузиазме, то Холгер Хервиг, напротив, считает, что Тирпиц не был прилежным учеником Мэхэна. Пропустив «теорию риска» через фильтр «шести элементов морской силы», Хервиг отмечает, что Тирпиц, с одной стороны, ошибся в оценке «характера национального правительства» Британии, и, с другой стороны, не пожелал принять во внимание невыгодное «географическое положение» Германии.

Упомянутый выше Патрик Келли заимствовал и развивал критические аргументы своих предшественников, выделив целый ряд несоответствий в «теории риска». Келли так же, как и Кеннеди, отметил, что «теория риска» пожирала сама себя: по мере роста немецкого флота и, соответственно, роста угрозы Великобритании, предположение о том, что «имперские обязательства» не позволят собрать лучшие силы Королевского флота в Северном море, становилось ошибочным автоматически. Другим противоречием теории, по мнению Келли, заключалось в том, что не флот становился инструментом внешней политики – а, напротив, внешняя политика должна была быть подчинена интересам флота. Германии следовало избегать конфликта с Великобританией до того, как будет реализован «план», а сроки реализации, между тем, непрерывно сдвигались. Наконец, Келли указал на важную моральную проблему – офицерам немецкого флота сложно было жить и работать с мыслью о том, что, в случае войны, их единственной задачей будет славная гибель в бою с британским флотом, а единственным утешением должна быть мысль о том, что их гибель окупится крушением британского могущества. Обнаружив многочисленные противоречия в теории, Келли, в конечном итоге, пришёл к мысли о том, что «теория риская» была всего лишь ярким слоганом для парламента, а Тирпиц, на самом деле, просто хотел, любой ценой, строить большой флот и укреплять личную власть.

Обсуждение

Здесь, пожалуй, имеет смысл вернуться к аналогии с Рожественским. Прежде всего, следует отметить, что жёсткость критики в обоих случаях объясняется катастрофическим результатом – на который, однако, могли влиять не только ошибки критикуемого, но и другие факторы. Тирпиц – так же, как и Рожественский – боролся с очень сильным и опытным противником.

У британского Адмиралтейства был свежий опыт продолжительного и успешного состязания с Россией и Францией. И важным было не только превосходство Британии в ресурсах, но и наличие эффективных инструментов реализации этого превосходства – таких, например, как использование прессы для организации очередной «морской паники». Это позволило запустить гонку вооружений в 1909 г., несмотря на то, что такая гонка не входила в планы либерального кабинета.

В борьбе с таким противником мелкие ошибки и неточности накапливаются, что и приводит к катастрофе. Именно это и случилось с «планом Тирпица», исходные положение которого были во многом справедливы, но становились ошибочными по мере того, как раскручивалась пружина противостояния.
Далее – наша аналогия всё ещё работает – «план Тирпица» не был чем-то из ряда вон выходящим. Стоит отметить, что стратегии, близкие к «теории риска», возникали во Франции как минимум дважды: в XVII в., и в начале века двадцатого, когда к мыслям, сходным с Тирпицем, пришёл Рене Давелюи.
Анализируя замысел Тирпица, можно отметить следующее. «Теория риска» была стратегией слабого – и, как таковая, не могла не содержать противоречий. Любая «стратегия слабого» имеет изъяны просто потому, что в ней нарушается наиболее общее правило победы. Далее, «теория риска» представляла собой стратегию сдерживания, и, соответственно, содержала главные недостатки таких стратегий: психологические предпосылки, предположение о желаемой реакции оппонента; и угрозу перехода в свою противоположность – возникновения ситуации, когда «сдерживание» становится «провокацией».

Принято считать, что Тирпиц в конечном итоге добился результата, противоположного желаемому. Это верно – но, как ни странно, лишь отчасти. Идея о том, что немецкий флот должен удержать Британию от вступления в войну «на стороне Антанты» стала актуальной только после появления – правильнее сказать, подписания – самой «Антанты». Между тем, «теория риска» была сформулирована намного раньше. При этом сам Тирпиц не указывал на конкретные сценарии возможного конфликта с Британией, однако он, вероятно, имел ввиду спор вроде Фашодского. События 1898 г. показали, что Британия не склонна уступать в подобной ситуации – однако она могла уступить при ином соотношении сил и рисков. Примером возможной реализации такого сценария можно считать позицию Британии во время итало-эфиопской войны 1935 г. – хотя и с большим числом оговорок. Впрочем, есть куда как более релевантный пример: во время переговоров 1912 г. Британия была вполне готова к «взаимопониманию» с Германией по колониальным вопросам. А такое «взаимопонимание» и было исходно заявленной целью создания немецкого флота.

К чему Британия не была готова, так это у уходу с европейской сцены – что случилось бы в случае подписания договора о нейтралитете. Немецкий флот стал политическим фактором, однако угроза, созданная Тирпицем, не была достаточно сильна для достижения новых политических целей. В этой постановке вопроса «теория риска» действительно оказывалась логически противоречивой: отказавшись от вмешательства в европейские дела, Британия должна была без боя сдать то самое морское могущество, угроза потери которого в бою должна была её напугать. И вот это, действительно, был логический парадокс. Как только немецкий флот становился угрозой флоту британскому сам по себе, он превращался из сдерживающего фактора в фактор провоцирующий. В случае с англо-немецким противостоянием этот эффект был усилен очевидными ведомственными интересами Королевского флота: после урегулирования франко-английских споров и гибели русского флота Адмиралтейству нужен был новый и сильный противник, против которого можно было бы строить линкоры, и им стали немцы.

Иными словами, «теория риска» была разумной стратегией для страны «второго эшелона» (заметим в скобках, что такого типа стратегии, содержащие представление о «неприемлемом ущербе», равно как и идею «союзной ценности», являлись и являются основными в строительстве вооружённых сил многих государств, не входящих в когорту «великих держав»). Как таковая, она и возникла – в то время, когда Германия отставала и от Франции, и от России. Очевидно, что по мере роста немецкого флота «теория риска» должна была трансформироваться.

О том, какой именно могла быть такая трансформация, можно спорить долго. Здесь же следует отметить, что структура управления как немецким флотом, так и Германией в целом не содержала должного потенциала трансформации. Как справедливо отметил Пол Кеннеди, в Германии не было ни своего лорда Брассея, ни своего Фреда Джена, способных публично поставить под сомнение национальную военно-морскую политику. Не было в Германии, добавим, и своего Джулиана Корбетта, способного поставить под сомнение постулаты мэхэнианства. Нельзя сказать, что Тирпиц не сталкивался с оппозицией – однако в публичное пространство дискуссия не перемещалась, внутри же своеобразной структуры управления немецким флотом, созданной в 1899 г. по инициативе кайзера и при активной поддержке Тирпица, государственный секретарь флота был самой сильной фигурой. Это, естественным образом, имело самые неприятные последствия для оппозиционеров и губительно сказывалось на «адаптационном потенциале» немецкого флота в условиях жёсткой конкуренции с флотом британским. Единственным человеком, который действительно мог поставить под сомнение «теорию риска» и «план Тирпица», был сам Тирпиц – но у него это не получилось. Возможно, он и не пытался.

И, наконец, мы подходим к главному вопросу – вопросу об оппоненте Тирпица. Здесь, опять же, стоит оставить в стороне проблему возникновения англо-германского антагонизма, очевидно, более сложную и выходящую за пределы вопроса о флоте. Однако можно однозначно утверждать, что в декабре 1895 г., предложив кайзеру «пойти дальше», изменив политическую цель существования немецкого флота и указав на нового потенциального противника, Тирпиц вышел за пределы дозволенного военным. Цели вооружённым силам должно ставить высшее политическое руководство, в данном же случае получилось наоборот. В итоге Тирпиц ввязался в игру, для ведения которой не располагал ни должной подготовкой, ни необходимыми знаниями и инструментами. Он, очевидно, не имел полного представления о механизмах работы британского правительства или о возможных направлениях движения мировой дипломатической игры. Не имел, не мог, и не должен был иметь – однако выстроил план, для реализации которого всё это требовалось.

Силы, способной обуздать Тирпица, в Германии Вильгельма II не нашлось. Устаревшая политическая система оказалась неэффективной в новых условиях. Германская империя попала в классическую ловушку милитаризма, когда военные принимают ключевые внешнеполитические решения, и это приводит страну к катастрофе. Империи Вильгельма II в этом смысле повезло дважды: «план Тирпица» вполне стоил «плана Шлиффена» – другого случая подчинения внешней политики чисто военным соображениям.

Tags: Первая мировая, теория
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 74 comments

Recent Posts from This Journal